В середине дождя. Роман - Олжас Жанайдаров

Она вздохнула.

– Сейчас так не побегаешь. И вообще…

– Что?

– Да так.

Она смущенно улыбнулась.

– Тебе вообще интересно, что я рассказываю?

– Очень. Правда.

Мимо нашего столика прошла несколько парней в бело-голубых шарфиках на шеях. Один из них на весь зал крикнул: «Зенит» – чемпион!» Его возглас в кофейне встретили одобрительным гулом. Аня объяснила:

– Сегодня «Зенит» играет. С «Динамо», по-моему. Но в Москве.

– Болеешь?

Аня кивнула. Взяла с блюдца вишенку и отправила себе в рот.

– Слежу понемногу. Живя в Питере, невозможно не увлечься футболом. Прошедший матч «Зенита» обсуждают и дети, и старушки-пенсионерки. А что творится в городе, когда «Зенит» играет домашний матч – настоящая футбольная лихорадка.

– На стадионе была? – спросил я.

– Ага. Раза три за сезон сходить удается.

Я посмотрел в окно. Там текла жизнь – беззаботная и легкая. Я ощущал необыкновенный уют. Тепло где-то внутри.

Аня ела вишенку. У нее были красивые тонкие пальцы. Я разглядел ее колечко – неброское, но изящное. По ободу надпись – «Спаси и сохрани».

В кофейне вновь зазвучала знакомая композиция. Очень знакомая. Но название я вспомнить не мог. Подсказала Аня:

– Это песня «Don`t speak» группы No doubt. – Потом, помолчав, добавила. – Знаешь, у меня с ней связаны приятные воспоминания. Под эту песню я танцевала свой первый танец с мальчиком. На школьной дискотеке, в восьмом классе.

Мы уже допили кофе и доели торт. Но уходить пока не собирались. Время для нас будто остановилось.

– Я тогда жутко стеснялась, – рассказывала Аня. – На дискотеках бывала редко, опыта никакого. В общем, оправдывала звание закоренелой ботанши. Это потом, в классе десятом, я запала на танцы, и мне, например, нравилось…

– …«танцевать перед зеркалом, когда этого никто не видит», – вставил я.

– Да-да, – улыбнулась она. – И благодаря этому достигла немалых успехов. На последнем звонке я с одноклассником перед всей школой танцевала вальс. Это был мой звездный час.

– А я свой первый танец танцевал под песню «Wind of change». Ту самую, группы Scorpions. Это случилось не в школе, а в летнем лагере. Но тоже – страшно стеснялся.

Аня закивала головой:

– О, Scorpions. Еще один памятный мне ансамбль. – И затем тише, с едва заметным смущением. – Под Scorpions я в первый раз поцеловалась. Кстати, с тем же мальчиком, с которым танцевала вальс. Жутко при этом стесняясь.

– А я в первый раз поцеловался под прерывистый гул электродрели. Дело происходило на лестничной площадке.

Аня засмеялась.

– Что ж, это по-своему романтично, – сказала она.

– Ага. Теперь, когда я слышу звук электродрели, я вспоминаю свой первый поцелуй.

– Хорошо, что не наоборот.

Мы вместе улыбнулись и замолчали. А затем Аня сказала:

– Интересно… Мы с тобой все больше говорим о прошлом. В письмах получалось точно так же. Кажется, это свойственно нам обоим – предаваться воспоминаниям.

*

После того как мы вышли из кафе, Аня предложила пойти в сторону церкви Спаса на Крови. Я не возражал.

– Если у тебя есть какие-либо пожелания, то говори. Мы пойдем туда, куда ты захочешь, – сказала она.

– Я доверяю тебе и твоему вкусу, – сказал я.

Мы неспешно шли по улице, поглядывая на воду канала. После шумного проспекта и кафе здесь было непривычно спокойно и тихо. Ветер еле чувствовался. Солнечные лучи просвечивали строительную пыль, которой был усыпаны закоулки, выходящие к каналу.

– Готовимся к юбилею. Сплошные реконструкции и реставрации, – сказала Аня. – А сейчас мы находимся в «Золотом треугольнике». Так называется территория между Большой Невой, Невским проспектом и Фонтанкой. В ее пределах собраны почти все значимые достопримечательности города.

Аня рассказала мне про площадь Искусств и Михайловский дворец, про Русский музей, Инженерный замок и Летний сад.

– Жаль, что времени у нас немного, – сказала она. – Сводила бы тебя во все эти места.

– Значит, есть повод приехать в этот город еще раз, – сказал я.

Аня улыбнулась и заправила спадавшую на щеку прядь волос за ухо. Ее второй любимый жест.

Мы подошли к церкви Спаса на Крови. Справа тянулась узорная решетка – сквозь нее виднелся Михайловский сад. Мы обошли храм и оказались у моста. Остановились, решая, заходить ли нам в церковь или идти дальше.

– Чем-то похож на наш храм Василия Блаженного, – заметил я.

– Да, это многие отмечают. Я, правда, видела ваш храм только на открытках.

У входа толпилась очередь. Много иностранцев – некоторые из них держали в руках курточки и вытирали пот со лба. Было довольно жарко, а они, видимо, просчитались с погодой. Русских холодов в Питере не было.

Очередь продвигалась медленно – и мы с Аней решили идти дальше, по направлению к Марсовому полю. Иногда мы шли молча. Шли рядом, порой невольно соприкасаясь локтями. Но нас не стесняло ни молчание, ни случайные касания. Переходя Мойку, я взглянул на часы – в первый раз за все время нашей с Аней встречи. Взглянул и тут же забыл о часах вновь.

На Марсовом поле было ярко, светло. Воздух дрожал в солнечном мареве. Рядом с мемориалом, у вечного огня, сгрудились ребята в рваных джинсах. Казалось, они медитируют. Кто-то, с выбритым затылком, угощал корешей портвейном. Личности схожего вида наблюдались по всему полю – то тут, то там.

– Панки, анархисты, – объяснила Аня. – У нас здесь разный народ собирается.

Впереди виднелась Суворовская площадь. Аня показала рукой вправо.

– Вон там, за Лебяжьим каналом – Летний сад, – сказала она. И затем, чуть тише, но с чувством, – «В грозных айсбергах Марсово поле, И Лебяжья лежит в хрусталях… Чья с моею сравняется доля, Если в сердце веселье и страх».

– Это кто? – спросил я.

– Ахматова. Мой любимый поэт. «Не поэтесса!» – как она сама говорила. Вот кто любил свой город по-настоящему.

– У тебя с ней много общего.

– Это слишком лестное для меня сравнение, – Аня поправила прядь волос.

– И ты тоже пишешь стихи. Хотя так ни одного и не показала.

Аня покачала головой.

– Это не стихи… Так, баловство. Графомания.

За памятником Суворову возвышалось большое красивое здание – местная Академия культуры. Мы прошли левее Мраморного дворца и вышли на Миллионную улицу. С открытого солнечного пустыря – в худой тенистый проход. Я понял, что это свойственно атмосфере Питера – когда шум чередуется с оглушающей тишиной.

– Мне в детстве не нравилось мое имя, – сказала Аня. – Оно казалось слишком простым, непритязательным. И каким-то нелитературным. То ли дело Татьяна, Анастасия… Или Маргарита.

– У тебя отличное имя. Оно тебе очень идет.

– Спасибо. После того, как я полюбила поэзию Ахматовой, это имя мне тоже кажется не самим плохим. И хорошо, что – не Марина.

– Почему?

– Меня пугает «цветаевская ярость». Мне по душе «ахматовская кротость».

Аня вновь взглянула на меня – но так, чтобы я не успел перехватить ее взгляд. Шла она, смотря не вперед, а чуть вниз, словно все время о чем-то раздумывая.

– А мне нравится Блок, – сказал я. – Правда, не знаю, что ему свойственно – ярость или кротость?

– Загадочность. Ему свойственна загадочность, – сказала Аня. – Интересно, я так и думала. Насчет тебя и Блока.

Впереди показалась Дворцовая площадь. Мы сделали почти целый круг.

– Ты не устала? – спросил я Аню.

– Я часами могу бродить по городу. А это для меня так, разминка.

Вскоре мы оказались у Эрмитажа. Людей на площади было по-прежнему много. Лишь солнце светило уже не прямо над головой, а сбоку – бреющими лучами слизывая пыль с фасадов зданий. На углу Дворцовой площади мы остановились, чтобы проверить, сколько времени у нас осталось, и решить, куда мы можем пойти. У нас в запасе было три часа.

– Значит, так. Сейчас мы пройдем по набережной к Медному всаднику, обогнем Адмиралтейство и посмотрим Исаакиевский собор. Оттуда выйдем на Малую Морскую улицу, – сказала Аня.

– А потом?

– А потом я тебе покажу Питер, которого ты никогда еще не видел.

*

Мы прошли, как Аня и сказала, по набережной, мимо Медного всадника, Адмиралтейства и Исаакиевского собора. Затем пересекли Исаакиевскую площадь и, оставив правее гостиницу «Астория», вышли на Малую Морскую улицу. На набережной мы купили по мороженому, а у памятника Петру Первому нас сфотографировал назойливый фотограф. «Платить не надо. Фото для моей коллекции. Вы хорошо вместе смотритесь», – сказал он. Была неловкость – но чем-то даже приятная. Я стоял слева от Ани и старался выглядеть, как и она, естественно. Получилось ли это у меня, не знаю – этой фотографии я так ни разу и не увидел.

Я думал, что мы пройдем всю улицу до Невского проспекта, но шагов через двадцать Аня неожиданно свернула в какой-то закоулок.